полчаса из ворот города выехал сидя задом наперед на осле человек,
разодетый в разноцветную одежду клоуна, которая висела на нем мешком, на
его шее высели разнообразнейшие пузырьки, банки, склянки, кожа его, лицо
его было вымазано сажей, на голове красовалась шляпа из куриных перьев.
Поменять такую недостойную позу он не мог – он был крепко-накрепко связан
по рукам и ногам, и этой же веревкой привязан к ослу. Его со смехом и
улюлюканьем провожала разномастная толпа. Какой-то мальчишка, отломав ветвь
акации со всего размаху, резко ударил осла, тот от боли заревел и, брыкая
ногами, понесся галопом, куда глаза глядят по широкой мощеной дороге, мимо
подходящих и подъезжающих к городу людей, которые с интересом наблюдали за
этой сценой, заливаясь веселым смехом. Ослиный всадник представлял собой
очень комичную фигуру, он шатался как кукла, перебрасываясь из стороны в
сторону, пытаясь, удержатся на бешено скачущем и ревущем от боли животном,
склянки на его шее издавали свою музыку, несколько из них побились и
порезали шею всадника, с нее стекало несколько капель крови. Осел пронесся
мимо одиноко идущего путника, который резко отличался от всех остальных
людей, которые смотрели на него с уважением и некоторой толикой страха. Там
где он проходил, резко замолкал смех и веселая еще только что толпа,
замолкала и сторонилась его, люди пытались держаться от него подальше.
Путник был невысокого роста, в длинной черной рясе до пят, из-под которой
виднелись прекрасной работы кожаные сапоги, которые, казалось бы, не
торкнулась дорожная пыль, и по этому можно было судить о том, что путь
путника был небольшим. На широком поясе, который при случае мог послужить
прекрасной веревкой, висела в простых железных ножнах, прекрасной работы
серебряная шпага и несколько остро заточенных и сбалансированных кинжалов,
тоже серебряных, но один из них был длиннее, и сделан из простого метала.
Голову путника покрывал капюшон черной рясы, из-под которого трудно было
рассмотреть черты лица путника, но этого видеть никто и не хотел.
В руках, на которых были надеты черные кожаные перчатки, он держал
саквояж и длинный дубовый посох причудливой формы, а за плечами висел
колчан со стрелами и лук. Путника легко можно было принять за
странствующего монаха-лекаря, но вся стать его как бы говорила – я воин. Он
был и тем и другим, и все это знали. Все знали, что серебряное оружие при
монашеской рясе принадлежит Отшельнику, да и его самого в городе многие
знали не понаслышке.
Кем на самом деле является Отшельник, монахом, воином, лекарем, а может
просто человеком, а может колдуном, не мог с уверенностью сказать никто.
Его можно принять было за кого угодно. Он не склонял голов ни перед кем,
даже перед королем и другой знатью, все знали, что своим оружием он
прекрасно владеет, его стрелы всегда летят в яблочко, но он ими редко
пользуется. Все знали, что и сам Отшельник тоже смертельное оружие, и у них
была возможность в этом убедится. Но они, люди, знали также его как
прекрасного лекаря и, несмотря на страх многие обращались к нему за
помощью. И он многим и многим помогал.
Когда он проходил мимо горожан, кто отворачивался, а кто в уважении
склонял головы. Никто не искал с ним ссоры.
Друзей в городе у него не было и многие удивились, когда приближающийся
к городу с другой стороны всадник в кожаной одежде на прекрасной вороном
жеребце, подъехал к Отшельнику и, спешившись, поздоровался с ним как со
старым знакомым. И два путника вместе вошли в город, спешившийся всадник
вел под уздцы за собой лошадь.
- Прекрасное животное, - как бы невзначай бросил Отшельник.
- Да, я сам воспитывал его с детства, он послушен только мне и без моего
разрешения он не подпустит к себе никого чужого.
- У прекрасного воина должен быть достойный конь, - констатировал факт
Отшельник и без всякого перехода спросил, - Что это была за комедия у
ворот?
- Так провожают лекарей самозванцев, - ответил Коринииум, а это был он, как
вы уже догадались.
Остальной путь до дворца они прошли |